Припев про беззаботные уличные танцы и застенчивый поцелуй в щёку способен зажечь ту же нейронную «аппаратуру», которую захватывают наркотические вещества. Внутри черепа дело не в том, какой именно контур срабатывает, а в том, насколько сильно, как быстро и как долго он остаётся выведенным из своего биологического комфортного режима.

Когда песня нарастает и подводит к припеву, узоры активности в слуховой коре сходятся на мезолимбическом дофаминовом пути, усиливая работу прилежащего ядра и вентральной области покрышки. Этот всплеск предвосхищения и вознаграждения напоминает действие психостимуляторов, которые так же поднимают уровень дофамина в синапсах и сдвигают «установку» удовольствия. Но музыка приходит через сенсорный код и эмоциональный контекст, а не через химический обходной путь, поэтому гомеостатическая регуляция и синаптическая пластичность успевают перенастроиться без столь же тяжёлых структурных последствий.

Слова о лёгком движении и нерешительном поцелуе добавляют социальный смысл, подключая миндалину и префронтальную кору и наслаивая привязанность и ожидание на базовый сигнал вознаграждения. При этом система поощрения мозга всё равно подчиняется энтропии: при повторном прослушивании эффект постепенно слабеет, так как рецепторы снижают чувствительность, а нейронные сети подстраиваются. В отличие от вещества, которое грубо обходит эти ограничения прямым фармакологическим нажимом, песня вынуждена бороться за внимание, место в памяти и настроение, и именно это естественно ограничивает её влияние, делая подъём кратким и самозатухающим, а не навязчиво‑компульсивным.